Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

Когда лениво...

14:56 

Из книги "От двух до пяти" Корнея Ивановича Чуковского

Dark.Skiv
Цветы и конфеты не пью!
В тогдашних газетах и журналах волшебные сказки, в том числе и мои, подвергались самым суровым нападкам. Сказка "Мойдодыр", например, была осуждена критикой за то, что в ней я будто бы оскорбляю трубочистов, заставляя моего героя сказать о неопрятных детях:

А нечистым трубочистам
Стыд и срам, стыд и срам!

От "Мухи-Цокотухи" критики спасали детей на том довольно шатком основании, будто Муха - "переодетая принцесса".

И так далее. Тогда же ими был изобретен воинствующий термин "чуковщина".

В конце двадцатых годов мною было получено такое письмо от заведующей детским отделом Гослита: "Брать под защиту и требовать переиздания ваших прежних книг ("Телефон", "Тараканище", "Айболит", "Крокодил") мы, как вы сами понимаете, не можем, так как в настоящее время детям нужна, конечно, другая пища. Комиссия Главсоцвоса разрешает только "Мойдодыра" (но требует выбросить "трубочистов") и т. д.".

Тогда же в Москве состоялся диспут о детской книге. Об этом диспуте репортер Д. Кальм дал отчет в "Литературной газете" под таким заглавием: "Оградим нашего ребенка от классово чуждых влияний!" Там с величайшим сочувствием сказано о выступлении одного из руководящих работников ГИЗа:

"Тов. Разин заявил, что основной опасностью нашей детской литературы является чуковщина". Один из журналов напечатал тогда целую статью "О чуковщине", посвященную книге "От двух до пяти" (которая именовалась тогда "Маленькие дети").

В статье без всяких обиняков говорилось:

"Мы должны взять под обстрел Чуковского и его группу...", "С идеологией Чуковского и его группы мы должны и будем бороться", "Это идеология вырождающегося мещанства, культ отмирающей (!) семьи и мещанского детства" .

Другой журнал через несколько месяцев так и озаглавил свое выступление: "Мы призываем к борьбе с "чуковщиной".

"Мойдодыр", говорилось в журнале, "развивает суеверие и страхи", "Муха-Цокотуха" "восхваляет кулацкое накопление", а "Тараканище" и "Крокодил" "дают неправильное представление о мире животных и насекомых". Вследствие всего этого в той же статье родителям и воспитателям было предложено: а) не читать этих книг детям; б) протестовать против их издания; в) призвать детские сады города Москвы и других городов присоединиться к этому протесту и т. д., и т. д., и т. д..

К счастью, все это далеко позади.

Но не следует думать, что в позднейшие годы, когда "антисказочной кампании" был положен конец, разные добровольцы перестали спасать малышей от меня.

Когда я дерзнул, например, напечатать свои переводы народных английских стихов для детей, в печати появилась такая рецензия Т. Чугунова:

"Это формалистическое кривлянье и рифмованное сюсюканье Чуковского, закрепляя неправильности языка, встречающиеся у детей, мешает развитию их речи... Детиздату должно быть стыдно (так и сказано: "должно быть стыдно") от того, что он выпускает такие недоброкачественные книжки, как "Котауси-Мауси". […]

Вскоре после того как в книжных магазинах явились в моем изложении долгожданные "Приключения Мюнхаузена", в редакцию газеты "За коммунистическое просвещение" было прислано такое "Открытое письмо К. Чуковскому", предназначенное автором для напечатания в этой газете:

"Товарищ Чуковский! Купила я своей восьмилетней дочке вашу книжку "Приключения Мюнхаузена". Купила и, не читая, подарила ей в день рождения, чтобы сделать ребенку приятное. Подарила книжку, не читая, потому что, во-первых, читать было некогда, а во-вторых, на первом листе ясно было написано: "Для детей"...

Каково же было удивление и разочарование дочери, а вместе с ней и мое, когда мы стали эту книгу читать. Этот "самый правдивый человек на земле" так врет о себе и своих подвигах, что сбивает детишек с толку. У него отрывается или проваливается голова внутрь человека, а затем опять появляется. Он летит на луну. И если бы он летел с целью дать детям какие-то сведения о поверхности луны и т. д., этот полет был бы хоть и фантастичен, но все же интересен, а то какие-то с начала до конца неправдоподобные попытки взобраться по бобовому растению на луну, спуститься вниз по соломенной веревке. Самые нелепые представления о "жителях луны", их образе жизни и т. п.

В том месте книги, где автор рисует животный мир Цейлона, он буквально сбивает с толку детишек, давая странные картины встречи его (?) со львом, тигром, китом. Местами книга заставляет ребенка смеяться, но обязательно с восклицанием: "Вот так врет!" В большинстве же случаев ребенок недоумевает. Меня интересует одно: для чего, товарищ Чуковский, вы переводили эту книгу?.. Нельзя же врать без оговорки на протяжении сотни листов!"

Я уже успел привыкнуть к таким письмам, и только подпись под этим посланием немного удивила меня: "Вязники, Ивановской области. Заведующая библиотекой С. Д. Ковалева". Странные, подумал я, библиотекари в Вязниках! Считается, что библиотекарь - Человек образованный, руководящий просвещением обширного круга читателей, а эта Ковалева даже не слыхала о "Бароне Мюнхаузене" и, нисколько не стыдясь, заявляет, что сюжет всемирно прославленной книги явился для нее полным сюрпризом. […]

Тема об огульной зловредности сказок сдана в архив - и забыта. Теперь вопрос переносится в более узкую сферу: не вредна ли ребенку та или иная определенная сказка? Не причиняет ли она его психике какой-нибудь тяжкой травмы?

Тревога законная, и к ней нельзя не отнестись с уважением.

Но грустно, что наш педагогический опыт все еще не выработал сколько-нибудь устойчивых принципов для определения вреда или пользы той или иной категории сказок. Грустно, что здесь открывается широкий простор для обывательских, произвольных суждений.

Случилось, например, известному композитору М. И. Красеву сочинить детскую оперу по сюжету моей "Мухи-Цокотухи". Услышал эту оперу по радио житель Забайкалья, медицинский работник Владимир Васьковский, и написал в "Литературную газету":

"Такие сказки не нужно было не только музыкально оформлять, но вообще выпускать в свет. Сказка вызывает у ребят определенное сочувствие к бедной, невинно пострадавшей мухе, "храброму" комару и другим паразитам. И странно: с одной стороны, в нашей стране проводится систематическая беспощадная борьба с насекомыми, а с другой - отдельными (?) писателями выпускаются в свет произведения со стремлением вызвать к паразитам сочувствие".

"Литературная газета" отказалась разделить его страхи. Тогда он пожаловался на нее в другую инстанцию, откуда его письмо переслали в Комиссию по детской литературе Союза писателей. В письме содержались нападки не только на "Муху", но заодно и на отличный рассказ Евгения Чарушина "Волчишко", в котором, к величайшему возмущению Васьковского, маленьким детям внушаются зловредные симпатии к волкам. […]

Ведь если пользоваться такими критериями, придется забраковать, уничтожить не только эти две бедные книжки, но целые десятки других, и в первую голову народные сказки, песенки и прибаутки о зайцах, где выражены самые нежные чувства к этим грызунам и вредителям.

Зайки, заиньки, зайчики, заюшки - так исстари называет их наш фольклор для детей, созданный в течение веков, и самое изобилие ласкательных форм показывает, что народ - право же, неплохой педагог - нисколько не боится прививать своим малолетним питомцам любовь к этим прожорливым тварям:

Заинька мой беленький,
Заинька мой серенький,
Заинька, попляши,
Заинька, поскачи!


Ко всем подобным произведениям фольклора вполне применимы слова К. Д. Ушинского:

"Это... блестящие попытки русской народной педагогики, и я не думаю, чтобы кто-нибудь был в состоянии состязаться в этом случае с педагогическим гением народа" .

А если применять предлагаемый критиком наивно-утилитарный критерий, придется отнять у детей и некрасовского "Дедушку Мазая", который вызывает в ребячьих сердцах горячее сочувствие к зайцам:

Зайцы - вот тоже, - их жалко до слез!


Жалко до слез - вы подумайте! Жалко до слез грызунов и вредителей! И как радуются, как ликуют ребята, когда Мазай спасает всех этих зайцев от гибели и отпускает их в лес, чтобы они - даже страшно сказать - и дальше размножались на воле.

Мало того: к довершению бедствия, в нашем фольклоре то и дело внушается детям, будто зайцы - верные и преданные друзья человека, охраняющие его огороды от хищников, будто они не только не губят капусту, но поливают и холят ее:

А я заюшка, а я серенький,
По городам я хожу,
Я капустку стерегу.
А на пору хозяину
Рассаду полью.


Если встать на позиции забайкальского критика, нужно скрыть от ребят эту песню, дающую им ложное представление об этих врагах человека. Точно так же придется изъять из обихода детей и сказку Льва Толстого "Три медведя", где такая же - чисто народная - симпатия к этим губителям деревенских коров.

И что делать с народной сказкой "Финист - ясный сокол", где серый волк представлен малышам как благодетель и друг человека? И с народной сказкой "Волшебное кольцо", где благодетелем и другом человека выступает зловредный мышонок? […]

А медведи - всевозможные Мишки, Топтыгины, Михаилы Потапычи, - нужно ли говорить, какими обаятельными для миллионов детей сделал их тот же народ! И кто не знает, что самые, так сказать, задушевные игрушки для малых детей - это именно мишки, деревянные, тряпичные, плюшевые, - изготовленные специально затем, чтобы дети могли гладить их, тискать, баюкать, жалеть и ласкать, укутывать их в лоскутки, кормить воображаемой кашей, защищать от воображаемых бед. И нужно быть лунатиком, совершенно оторванным от подлинных реальностей жизни, чтобы, увидев у какого-нибудь Вани плюшевого медвежонка в руках, отнять у него эту игрушку из боязни, что он, когда станет Иваном, не пойдет с ружьем или рогатиной на живого лесного медведя.

Так - или приблизительно так - должна была ответить Комиссия по детской литературе от имени Союза писателей.

Но, к великому моему изумлению, она ответила ему совершенно иначе.

"Вы правы в самой постановке (!) вопроса, - заявила она с первых же слов. - К сожалению (?), некоторые наши писатели, работавшие в области (так и сказано: "работавшие в области") детской сказки и детского дошкольного рассказа, действительно ради занимательности совершили ошибки, наделяя вреднейших зверей, птиц и насекомых качествами положительных героев".

При таком подходе к детской сказке окажутся глубоко ошибочными и замечательная сказка Жуковского о том же благодетельном волке, где поэт вслед за народом прославляет доброту и гуманность волков, и сказка Льва Толстого о медведе на повозке, где ребячьи сердца так и влекутся к медведю, и пушкинская сказка о Салтане, вызвавшая симпатии детей к комару. Кто из нас в детстве не хлопал в ладоши, не радовался, когда читавшие нам сказку доходили до знаменитых стихов:

Чуду царь Салтан дивится,
А комар-то злится, злится -
И впился комар как раз
Тетке прямо в правый глаз.
Повариха побледнела,
Обмерла и окривела.
Слуги, сватья и сестра
С криком ловят комара...
И т. д.


Почему же, спрашивается, Пушкин, Жуковский, Толстой совершили эту странную "ошибку"? Комиссия по детской литературе ответила на этот вопрос так:

"Объяснялось это, на наш взгляд, - так и написала она, - пренебрежением к правде жизни, незнанием родной природы".

Установив таким косвенным образом, что не только Чарушин и я, но и Пушкин, и Жуковский, и Лев Толстой, а с ними заодно и Некрасов не знали родной природы и относились пренебрежительно к жизненной правде, Комиссия по детской литературе тут же заявила, вопреки очевидности, что русский народ в своем фольклоре почти не придает положительных черт каким-нибудь вредным животным, то есть предпочла умолчать о вышеназванных зайцах, волках, мышах и медведях.

Ради чего же допустила она все эти отклонения от истины? А ради того, чтобы сделать из них соответствующий вывод: опера композитора Красева была признана вредной и уже не звучала в эфире.

Повторяю: приемы и методы нашего критика чрезвычайно типичны для многих подобных высказываний. И, конечно, я не стал бы так долго на них останавливаться, если бы в их основе не лежало одно заблуждение, имеющее мировоззренческий, принципиальный характер. […]

Из того, что ребенок в три года переживает период ломания игрушек, отнюдь не следует, что к пятнадцатилетнему возрасту он сделается взломщиком несгораемых касс.

Педагоги, не учитывающие диалектического развития ребячьего возраста, именно так и думают. Совсем как та беременная, которая горько заплакала, узнав, что у ее утробного младенца, в начале второго или третьего месяца, появились жабры и хвост: "Не хочу, чтобы мой Ваня был хвостатенький!" - не подозревая, что и жабры и хвост исчезнут у него еще до рождения.

Эти нехитрые люди воображают, что каждая сказка, которую расскажешь младенцу, так-таки до гроба и останется в нем со всей своей моралью и фантастикой и определит собою всю его дальнейшую жизнь.

На этой наивной уверенности спекулировали все гонители сказок.

В Ростове-на-Дону некто П. тиснул в ту пору статью, где грозно осуждал знаменитую сказку о Мальчике с пальчик за то, что в сказке изображены людоеды. Должно быть, он полагал, что ребенок, прочитавший эту сказку, вырастет и сам людоедом.

- Почему вы питаетесь человеческим мясом? - в ужасе спросят у него окружающие.

- Мне в детстве прочитали сказку о Мальчике с пальчик.

А в Оренбурге какой-то Булгаков так прямо и напечатал на белой бумаге, что волшебная сказка - это школа полового разврата, потому что, например, в сказке "Золушка" злая мачеха, которая из одной только потребности мучить насыпает своей падчерице золы в чечевицу, есть, несомненно, садистка, а принц, приходящий в восторг от башмачка бедной Золушки, есть замаскированный фетишист женских ножек!

В г. Горьком А. Т-ва напечатала тогда же статейку о том, что ребенок, наслушавшись сказок, проникнется психологией морального безразличия, начнет стремиться не к коллективному, а к индивидуальному счастью - очевидно, станет растратчиком или скупщиком краденого.

Сажая его за решетку, судья так и скажет ему:

- Не читали бы вы в детстве "Кота в сапогах"!

Гонители сказок спекулировали именно на убеждении невежд, будто нет такого сказочного образа, такого сюжета, которые не оставались бы законсервированными в детском уме на двадцать и тридцать лет, не подвергаясь никаким метаморфозам. Пугали простодушных читателей бессмысленной басней о том, что, если пятилетнему мальчику прочитать, например, о ковре-самолете, он, достигнув тридцатилетнего возраста, и слышать не захочет ни о каких Днепростроях, а пребудет до конца своих дней мечтателем, романтиком, мистиком.

Чем же от этого давнего, ныне забытого бреда отличается мысль вышеназванного забайкальского жителя (и всех авторитетных товарищей, объявивших себя солидарными с ним), будто ребенок, которому прочитают "Волчишку" Евгения Чарушина, на всю жизнь сохранит в своей душе горячую привязанность к волкам? И будто, прослушав сказку о храбром комарике, победившем злого паука, ребенок, даже сделавшись взрослым, уже никогда не станет убивать комаров?

И там и здесь - схоластическая, средневековая мысль, будто понятия и представления ребенка есть нечто застывшее, данное раз навсегда.

Нет, объекты симпатий ребенка с течением времени будут меняться не раз. Сегодня - одни, завтра - другие. Поэтому сказочники - и в первую голову народные сказочники - не слишком-то бывают озабочены выбором этих объектов, установлением их вреда или пользы. […]

"Опять и в который раз вышло произведение Корнея Чуковского о "Мухе-Цокотухе". На этот раз это произведение выпущено тиражом в 1 300 000 экземпляров. До каких пор К. Чуковский будет вводить в заблуждение советских детей?"

И т. д. и т. д. и т. д.

Кончается письмо таким призывом:

"Бесполезную книжку К. Чуковского о Мухе (Цокотухе) можно смело сжечь, история (?) от этого ничего не потеряет".

И подписано:

"А. П. Колпаков, кандидат исторических наук (Душанбе)".

Среди обвинений, выдвинутых кандидатом исторических наук Колпаковым против моей "Мухи-Цокотухи", особенно грозно прозвучало такое:

"Корней Чуковский проповедует любовь к мухе-цокотухе, он выдает ее замуж -

За лихого, удалого, Молодого комара!

Это противоестественно, чтобы комар мог жениться на мухе, - возмущается кандидат исторических наук Колпаков.- Вошь, - поучает он,- не может жениться на клопе и комар на мухе. Это все несусветная чушь и обман".

В искренности этой тирады нельзя сомневаться. Одного не могу я понять: почему, выступив на борьбу с "несусветною чушью", Колпаков ограничивается одной "Цокотухой"? Бороться так бороться до конца! Если уж он решил навести в этом деле порядок, почему не потребовал, чтобы возможно скорее сожгли гениальную народную сказку "Царевна-лягушка", где без всяких обиняков говорится, что на самой обыкновенной лягушке женится юноша богатырского роста?

Старший сын женился на боярской дочери, средний - на купеческой, а Иван-царевич - на лягушке.


И почему достопочтенный ученый до сих пор не бросил в огонь другую русскую народную сказку - "Медведко", где такой же "кровосмесительный" брак: красавица на целых два года становится женою медведя!!

А сказка о Никите Кожемяке:

Схватил змей царевну и потащил к себе в берлогу - за жену себе взял.


Разве это не "противоестественно, чтобы"?

А эта знаменитая народная детская песенка:

Сватали совушку
За белого гуся, -


почему Колпаков пощадил и ее? И почему он пощадил Льва Толстого? Ведь черным по белому Толстой написал для детей сказку "Уж", в которой крестьянская девушка Маша выходит замуж за большого ужа и тот становится отцом ее детей. Как же Колпаков допустил этот противоестественный брак?

И спрашивается: почему до сих пор он не сжег бессмертной украинской народной баллады о мухе-чепурухе, на которой женился... - слушайте! слушайте! - тот же комар!

Ой, що ж то за шум учинився,
Що комарь та на мусi оженився!


"На мусi" и значит "на мухе". Как же это так могло случиться, что бдительный Колпаков проворонил такой криминал? Ведь уже лет двести миллионы украинских детей с восторгом читают и слушают эту балладу, в которой воспевается такой же "противоестественный" брак, что и в моей злосчастной "Цокотухе".

Если уж пришла Колпакову мракобесная блажь сжигать дотла ненавистные книги, он должен был заранее знать, что тут потребется огромный костер, ибо, как мы видим, и русский и украинский народы создали на потребу своей детворы немало таких сказок и песен, к которым вполне применима его грозная формула:

"Противоестественно, чтобы".

Я уж не говорю о польском, чешском, монгольском, английском фольклоре, предназначенном для маленьких детей. Если бы кандидат исторических наук Колпаков имел хоть какую-нибудь возможность познакомиться с этим фольклором, он, конечно, пришел бы в отчаяние, ибо в его костре не хватило бы дров. Взять хотя бы английский детский фольклор - так называемые Nursery Rhymes, отголоски которых так явственно слышатся в творчестве Шекспира, Джонатана Свифта, Роберта Бернса, Льюиса Кэрролла, Алена Александера Милна и других. Воображаю, какой гнев они вызвали бы в нашем доблестном блюстителе нравственности, если бы он каким-нибудь чудом узнал, что этот великолепный поэтический цикл считает вполне допустимой женитьбу лягушонка на мыши! И уже настоящая ярость охватила бы того же блюстителя, если бы ему стало известно, что у замечательного детского поэта Эдварда Лира утка мечтает о том, чтобы сделаться женой кенгуру, а кошка венчается с филином.

Подобные сказки и стихи существуют в английском фольклоре уже полтысячи лет - или больше! - почему же никто из миллионов детей не заметил в них ничего одиозного?

Я думаю, причина одна: дети не бывают пошляками.

@темы: Типо Мысли, Небезинтересное, Копипасты

URL
Комментарии
2010-01-24 в 08:25 

Товарищ Бесплатно
В темных-темных коридорах будем мы учить латынь
кстати о Корнее. А вот Вы знаете, что он в Краснодаре был?

2010-02-01 в 10:15 

Dark.Skiv
Цветы и конфеты не пью!
Увы - нет. Я им интересовался прискорбно мало, но мимо этого текста пройти просто не смог =)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?
главная